Мне шесть. Кристально ясная зимняя ночь. Мокрый снег лежит повсюду. Мы с братом, в разноцветных хрустящих комбинезонах, делаем дорожки на покатой крыше приземистого амбара, перемещаясь с яруса на ярус, играя в догонялки и кидаясь снежками. Вокруг огни, мама что-то готовит в тёплом окне напротив, над головой пёстрая россыпь ярчайших искр, которые время от времени срываются вниз. Сзади нас густой лес, впереди - за домом - череда бесконечных сопок. Мы лежим, запыхавшиеся, на крыше и смотрим в небо над горами. Спустя много лет я узнаю, что только с этого ракурса открывается вид на звезду, которая мигает и переливается разноцветными огнями. Звезду, под светом которой мы выросли, думая, что она видна всем. Я не помню всех деталей той ночи, но я помню это ускользающее ощущение - счастья. Я показываю брату на созвездия и говорю, что вон там «балалайка», а тут «ковш», он показывает свои. И лишь звонкий смех да далёкий глухой лай окрест. Нас зовёт мама. Мы весело прыгаем на нашем изваянном подиуме-дорожке - и она лавиной срывается вниз, попутно загребая дорожки ниже и нас в сплошной снежный ком. Я храню даже не в памяти, а больше в эмоциях, в комах в горле, в слезах и тяжелых вздохах этот момент, где мы ещё летим пёстрой россыпью ярчайших искр, переливаясь разноцветными огнями и звеня смехом.

Я отчётливо помню по самоощущениям, что это был свинцовый, тяжелый и угрюмый рассвет, но мы так стремительно прошли этот жизненный трек, что в зеркале заднего вида памяти благодаря доплеровскому эффекту, - рассвет кажется невиданным, украшая закат рубиновыми оттенками. Жестокая лирика и милосердная физика.

"А тебе хочется увидеть, как он ноги с неба свешивает?" - так говорила бабушка маме; так говорила мама мне. И спустя целую вечность ты приходишь к пониманию, что это личное. Что каждый человек приходит к нему своими неведомыми другим тропами. Всегда нехожеными. Всегда трудными. Они никогда не защищались от моей иронии, оставляя за мной последнее слово. Иронии, которой я зарывался всё глубже в бездну отчаянья и безнадёги. Великодушно оставляя за мной последнее слово, дарующее ощущение крошечной победы. Не имея никакого права подтачивать чужие опоры, которые возводились на топи неимоверными усилиями. Чтобы поддерживать себя, чтобы поддерживать нас. Я вырос на плечах гигантов, которые, как мне казалось, стоят на пустоте. Не понимая, каких усилий это стоит.

облупается краска подъезда
проступают халтурные швы
череда заострённых крыш лезвий
перспективу срезают до зги

квадратура сжимается втрое
уменьшая оконный проём
и внутри, скажешь ты, ну такое
мягко скажем, вообще не алё

соберёшь чемоданы наскоро
растворишься в туманную даль
наперёд мои зная глаголы
предсказав окончание жаль

Уран накидывает траурную фату из vantablack, разражаясь жидким водородом, под чьим натиском обугленной розой эмпиреев сворачивается осанна седьмого неба, сменяясь громовыми плетьми. В душу блаженных вглядывается тьма. Радуга улыбки осыпается сломанным леденцом, оставляя воронку отчаяния. Миллеровская волна паники разбивает стёкла глаз, летящие вникуда разобранным витражом. Но мир не кончается всхлипом. Чёрный дом. Камера видеодомофона линзирует ледовито-голодную синеву души, находящуюся за сажево-угольной бездной глаз. Где-то там, в поисках ключей, суетятся острые локти айсбергов, пигмалионы оригами, прежде спешащие запеленать тебя в лёд. Чёрная дыра подъезда со сгоревшим плафоном. В кадре никого. В ровную линию дефисов морзянки дождя вклиниваются точки ударов в дверь, переводя белый шум, как шёпот из шкатулки проклятия, в Wow!-сигнал. Пронзительный скрип ржавых петель страдальческими синтами взмывает в бездну лестничного колодца, сменяясь злорадными аплодисментами хлопнувшей двери. Эхо больше не способно отвлекать людей на измене. Меха чудовища в шахте лифта надсадно вздыхают и начинают реветь. Сердце на секунду отвлекается от партии ударных, но мир не кончается вздрогом. Можно было бы нырнуть вниз, в фантасмагорическую топологию эшеровских ступеней, но вы абсолютно уверены, что спускаетесь? В конце концов, что наверху, то и внизу - под стать этому герметичному аду. Ледяной скальпель рассудка не справляясь с хаосом противоречий, заполняет мысли жидким азотом. Холодный синтез. Точка сборки - небольшая группа нейронов, локализующих надежду. Снежный узор кристаллизации вгрызается атомным грибом разлапистых крон адансоний в сознание, разрывая крошечную планетку мозга. В сети, постепенно стягивающиеся гравитацией, попадает даже спасательный челнок вояджера, а капсула-послание настолько искорёжена, что может породить эхопраксию даже в ближнем. Айфон из дрожащих рук срывается в темноту. Прощай, Сири. Щёки краснеют до обжигающей белизны. Искры из глаз конвертируются в лучи в мегатеслах. Раскалённая жопа исходит релятивистскими струями в гамма-всплесках ремня. Ты крутишься вокруг своей оси не хуже, чем нейтронная звезда, которой ты был сегодня на родительском собрании.

Мама уже здесь.

Эпоха так лихо торговалась на рынках, что мне казалось, будто потёмкинская вселенная неоправданно раздута. Обесценивание въелось в подкорку, став личным сортом профдеформации. Раз вокруг кольцо отцепления из институциональных инфраструктур, выход грезился в авангардной метафизике с вкраплениями экспериментальной психологии и лингвистики, пока не стало ясно, что мы вещи в себе, съевшие собаку(-поводыря) в убегании от собственной тени. Я городил лабиринты - лишь бы спрятаться от самого себя. Запутывал, водя по закуткам, собственных минотавров. Красной нитью связал Ариадну и оставил в тупике. Мои бесконечные замки из песка в замках из стекла - тщета, выставленная напоказ. И даже в тебя я въедливо и настойчиво заронял эти ядовитые семена, но ты из упрямства продолжала смотреть на моих кошек, скребущих на душе, и бог случая не переставал играть в бильярд с электронами, веря в сильное взаимодействие. И иммунный ответ на отчаяние в виде надежды не заставлял себя ждать: раз последний кирпичик что-то весит, раз последний кирпичик чего-то стоит, значит, можно выстроить нечто ценное. Нечто весомое. И пока ты смотришь, я строю из себя хуй пойми что.

Однажды ты узнаешь, что не чувствовать ничего, гораздо хуже, чем боль. И с имитацией жизнерадостной интонации истерично заорёшь, что-де есть эффект зловещей долины, но вы посмотрите и оцените мой эффект добродушной. И кассирша в Стройдворе отшатнётся, сказав, что ты похож на Чикатило. И, наверное, именно ты виноват в том, что в ней однажды умер ребёнок. После поблагодаришь её за сервис и, чтобы успокоить, добавишь, что отбываешь пожизненное в ментальной тюрьме. Возможно, она всё поймёт - и расстреляет тебя своим взглядом.

Помнишь, как закрыли тасти? Мы негодовали, бомбили, будто у нас отнимали берлогу, отнимали частичку нашего детства, даже, быть может, души. тасти - наше затхлое смердящее болото из вульгарной обнажёнки, водянистого дерьма и биопроблем. Сплошная ряска, лягушки, охраняющие свои пределы, и редкие лотосы. Мв как машина времени, как зеркало, в котором я узнаю себя вчерашнего - и сквозь водянистый слой моего сознания проступает та неуверенность, боль, страхи, поражения и всепоглощающая неопределённость будущего. Наверное, жизни в целом. Одни уссываются от смеха, другие млеют от соплей, третьи преют от слёз - когда ты уже осушишь это болото? Забьёшь армированные сваи внутренним стержнем. И возведёшь среди безжизненной топи сияющий город? И тут Тёма проливает на мой ноут чай, поэтому я не застану, как спустя пару мгновений падёт бастион нашей юности. И остров анонимок провалится трусливыми кроликами в заячью нору, чтобы, спустя вечность, вынырнуть с другой стороны неприступной крепостью. Поначалу тебе покажется, что этот камень - тяжесть на сердце, но на самом деле это огромный валун, замковый камень, фундамент, грёбанный астероид, убивший динозавров, и осушивший всё это дерьмо.

Одну девочку жизнь согнула в три погибели. Как сейчас помню. Но это была пьезоэлектрическая девочка. Ей нужно было просто разогнуться хотя бы в одну погибель, чтобы заискриться, засиять. В ней был огромный потенциал. Всё, что не убивало её, делало сильней. С таким оптимистичным вольтажом не замыкаться в себе, чтобы не перегореть, - вот что было важным. Она протягивала руку тусклой жизни и та озарялась светом. На моей третьей пересдаче, она влепила мне неуд. Не разогнулась, в общем, девочка. Короткое замыкание. Слишком много воды.

Главная добродетель - не бухать, как выразился работодатель.
Работа - дно шахты социального лифта, где обычно лежат ключи, которыми больше ничего не отпереть: замки заменены. Отсюда нет выхода. Дальше либо в мусор, либо на переплавку в адскую кузню.
А бухал он, чтобы не чувствовать тяжести креста на плечах. Свинцовое небо ложилось на перекладины окна. То ли Иисус, то ли Атлас.
Работодатель требовал осознанно пройти через Ад, он же хотел...
Понимаешь, - как-то сказал он мне, - когда реальность напоминает бэд-трип, а ты чист, что-то внутри ломается, нарушается вселенская логика, наступает когнитивный диссонанс. И надо это исправить. Уравновесить.
И он бухал.
С работы не увольняли: отсутствие желающих и мало-мальский опыт брали своё. Начальство по-апостольски журило, но в конце концов снисходительно прощало.
Умер он в овраге. Свалился бухим по зиме, навсегда вмерзнув нелепой фигурой в мою память.
Что сказать-то хотел, спросил он меня как-то. Я как раз предвосхищал весну, вслух закрашивая окружающий контур пейзажа.
Это уже неважно, дружище.