История вокруг Яна Топлеса кажется мне не столько историей одного человека, сколько симптомом болезни, которой давно болеет общество.
Человек напился, поцеловал незнакомую девушку, публично признал это и извинился.
Но этого оказалось мало.
Сотни комментариев, требования отменить его, обвинения в предательстве, наркотиках и моральном разложении.
Каждый второй голожопый блогер внезапно превратился в судью, прокурора и специалиста по тому, как правильно жить, каяться и писать извинения.
И проблема даже не в этих людях.
Они всего лишь воспроизводят форму, в которой их долго учили существовать.
Годами смотрели шоу, где чужая личная жизнь становится развлечением. Где человеческие ошибки превращают в сериал. Где неважно, что произошло на самом деле.
Важно, насколько громко можно осудить.
Беременна в 16.
Ждули.
Мужское и женское.
И десятки подобных проектов.
Сегодня на Twitch один из самых популярных разделов - «Общение».
И значительная часть этого «общения» строится вокруг коллективного просмотра именно таких передач.
Тысячи людей часами наблюдают за чужими конфликтами, изменами, унижениями и семейными катастрофами, а затем хором выносят приговоры.
Когда рейтингами поощряется публичное осуждение, осуждение становится привычкой.
Когда личная жизнь превращается в контент, исчезает уважение к личным границам.
Когда чужой позор приносит просмотры, мораль начинает измеряться количеством реакций.
Мне кажется, проблема не в том, что люди стали злее.
Проблема в том, что они слишком долго тренировались быть зрителями публичных казней.
Теперь им уже недостаточно наблюдать.
Им обязательно нужно бросить свой камень.
Именно поэтому любая ошибка человека, известного хотя бы нескольким тысячам людей, мгновенно превращается в народный трибунал.
Не потому, что общество внезапно стало нравственным. А потому что его приучили получать удовольствие от чужего падения.
Мы перестали искать смысл.
Мы начали искать виноватых.
Такая, некая подмена в современном медиа.
Потому что общество, которое превращает каждую человеческую ошибку в публичное развлечение, рано или поздно обнаруживает, что ему уже не нужны факты.
Ему нужен только следующий обвиняемый.

Любой переход на новый этап оплачивается кризисом.
Самобытность оплачивается стыдом, выход из созависимости - разрывом, рождение - болью, отношения - компромиссами, а свобода - одиночеством.
Если человек задержался в роли, которая себя исчерпала, его ждет эмоциональный кризис.
У него нет сил, мотивов и интереса.
Таких людей вокруг много: матери, говорящие с подростками как с двухлетками, начальники, плюющие на отчеты, тридцатилетние нимфетки, вечные студенты и правдорубы с голой задницей.
Тьма персонажей.
Чем дольше задерживаешься в такой роли, тем больше становишься персонажем, все реплики которого предсказуемы, а шаги прописаны.
Начальники банкротятся, нимфетки соблазняют, матери обвиняют.
Кризис будет стоять перед тобой, как большое темноводное озеро, в которое нужно нырнуть целиком, не зная, хватит ли тебе воздуха. Быть готовым утонуть, так и не коснувшись дна, или пробить его собственной головой, выйдя с другой стороны.
Быть готовым к своей неготовности.
Стоя на берегу и глядя на свое озеро кризиса, ты все равно платишь своим временем, силами и, в конечном итоге, жизнью.
Но тебе все равно придется в него войти.

Мой отец был ужасным человеком.
Я не хочу переписывать историю, чтобы сделать ее удобнее для восприятия и мне не нужна красивая ложь о том, что "он старался как мог" или что "в каждом человеке есть свет".
Возможно, где - то и есть. Но в моих воспоминаниях больше шума, страха и запаха алкоголя, чем света.
Он бил мою мать и бил мою сестру.
Мне доставалось меньше всех, словно это должно считаться каким - то подарком. Я рос среди криков, напряжения и ожидания того, что вечер может закончиться чем угодно.
Для ребенка это становится нормой. Неправильной, и уродливой нормой.
Ты не знаешь другой жизни.
Ты просто учишься существовать в постоянной боевой готовности.
Потом алкоголь окончательно сожрал его. Он спился и умер в одиночестве, когда мне было четырнадцать.
Узнав это я ничего не почувствовал.
Ни великого горя. Ни облегчения.
Просто пустоту.
Прошли годы, я вырос, а внутри меня остался гнев.
Старый, тяжелый, многолетний гнев, который, кажется, встроился в конструкцию моего характера и тела.
Я научился жить с ним, как люди учатся жить со старыми шрамами. Они никуда не исчезают. Просто перестаешь каждый день смотреть на них.
И, возможно, именно поэтому радость приходит ко мне не как фейерверк.
Она приходит редко.
Когда я смотрю на закат или когда сижу дома и пью свой любимый кофе.
Когда на несколько минут мир перестает требовать от меня чего - либо.

Восемь лет назад у мамы обнаружили рак груди третьей стадии.
И когда от лечения у нее выпали волосы, я сбрил свои.
Не ради красивого жеста, а просто мне не хотелось, чтобы она проходила через это одна.
Я называл ее Маленький Будда.
Потому что она намного ниже меня ростом, и потому что, несмотря на все, что ей пришлось пережить, в ней было больше спокойствия и стойкости, чем во многих людях, которых я встречал.
И я думаю, что именно от нее я узнал, что сила не всегда выглядит как кулак.
Иногда сила выглядит как женщина, которая продолжает жить и продолжает смеяться.
Продолжает заботиться о других.
Продолжает вставать по утрам, когда у нее есть все причины этого не делать.
Я не знаю, стал ли я хорошим человеком, но я точно знаю одну вещь.
Я видел, во что превращается человек, когда позволяет жестокости, слабости и саморазрушению управлять своей жизнью и я видел, как выглядит достоинство.
Одно научило меня, кем я никогда не хочу быть.
Другое - ради чего вообще стоит продолжать.

Наверное, в этом и заключается странная математика жизни.
Ты не выбираешь, что с тобой произошло.
Но есть момент, когда ты решаешь, что будет жить дальше внутри тебя.

Меня всегда забавляла эта странная идея, что человек обязан получать удовольствие от жизни.
Как будто где - то существует контракт, который я подписал по пьяни, и мелким шрифтом там написано: "Ты должен наслаждаться. Улыбайся и будь благодарен".
Вокруг целая индустрия принудительного счастья.
Люди фотографируют свои завтраки, свои отпуска, свои лица под правильным углом, будто работают в отделе маркетинга собственной жизни.
И если ты вдруг не испытываешь постоянного экстаза, тебе сразу начинают продавать очередной рецепт радости.
Мне не нравится эта идея.
Я не должен любить каждую минуту своего существования и не обязан просыпаться с улыбкой идиота и аплодировать восходу солнца.
Некоторые дни тяжелые, некоторые дни скучные.
Некоторые дни просто проходят.
И в этом нет никакой трагедии.
Жизнь - не парк развлечений. Это не бесконечный поток ярких впечатлений.
Это потери.
Это работа.
Это усталость.
Это периоды, когда ты не чувствуешь ничего особенного, но все равно встаешь утром и делаешь то, что должен.
Я не хочу искусственного восторга. Не хочу натянутых улыбок и обязательной благодарности за каждый глоток воздуха.
Если мне хорошо - отлично. Если мне плохо - значит, мне плохо. Если я зол - значит, я зол.
Мне не нужен внутренний диктор, который будет шептать: "Нет-нет, дружище, давай превратим это в позитивный опыт".
Нахуй.
Я хочу прожить её не отворачиваясь.
И почему - то мне кажется, что между этими вещами лежит огромная разница.

Я знаю несколько человек, которым природа выдала талант, способности и все шансы сделать из своей жизни что-то стоящее.
И с каким-то почти религиозным рвением они отправляют ее под откос.
Однажды один из них спросил меня, что нужно сделать, чтобы через год оказаться там, где он хотел бы быть.
Мне потребовалось десять минут, чтобы разложить все по полкам без мотивационных цитат.
Просто четкие шаги, понятный алгоритм, конкретные действия.
И в ответ я услышал: «Да, но…»
За эти годы я понял, что «да, но…» переводится очень просто: «Да ну его на хуй».
Люди часто просят не помощи. Они просят разрешения ничего не менять.
Хотят, чтобы ты посидел рядом, покивал головой и убедил их, что мечты каким-то образом способны существовать отдельно от дисциплины, терпения и ежедневной работы.
Наше общение прекратилось.
Не потому, что я человек плохой. Я просто больше не занимаюсь спасательством.
Не из-за жестокости, а потому, что в некоторых случаях спасать просто некого.
Это похоже на человека, который сам вызывает скорую помощь, а когда она приезжает - не открывает дверь.
Можно сколько угодно стучать. Можно кричать, уговаривать, объяснять, обещать.
Но помощь бессмысленна, если человек решил остаться внутри.
Для помощи эта дверь должна быть открыта.
И, возможно, одна из самых тяжелых вещей, которые приходится принять, заключается в том, что не каждому человеку нужно мешать разрушать свою жизнь.
Иногда единственное, что остается, это отойти в сторону и позволить последствиям сказать то, что не смогли сказать твои слова.

Мужская жизнь - это не какой-то сложный философский лабиринт, а три простых фронта, на которых мы сами себе устраиваем войну.
Живот. Язык. Член.
Три маленьких хищника, которые каждый день хотят вырваться из клетки и устроить тебе проблемы.
Если мужчина научился следить за своим животом, то он уже победил половину хаоса.
Не в смысле кубики пресса и протеиновые шейки. Нет.
Речь о дисциплине.
О том, чтобы есть не всё, что кладёт в тебя мир.
О том, чтобы не превращать тело в склад для стресса, лени и самооправданий.
Если ты контролируешь свои импульсы - ты уже выбираешь, кем тебе быть, а не превращаешься в того, кем становишься по инерции.
Язык - это нож.
Им можно точечно разрезать проблемы, а можно перерезать собственное горло.
Большинство мужиков рушат отношения, работу, уважение, репутацию не потому, что они плохие, а потому что не умеют вовремя заткнуться.
Тишина иногда умнее любых слов.
И если мужчина научился следить за своим членом, то он решил 90% оставшихся бед.
Желание - как пожар.
Стоит не туда ткнуть искрой - и всё вокруг превращается в пепел: отношения, семья, деньги и покой.
Самоконтроль в этом деле не морализаторство, а просто техника выживания.
Тот, кто управляет своим телом, не становится рабом собственных импульсов.
Тот, кто не ищет подтверждения своей ценности между чужих ног, не падает на самое дно.
И вот если мужчина держит под контролем эти три дикие силы, то он вдруг обнаруживает, что его жизнь стала ровнее, спокойнее и продуктивнее.
Проблемы исчезают не потому, что мир стал добрее, а потому что он перестал сам в него поджигать фитили.
99% жизни - это управление собой.
Остальное - бонусы.

Помнишь, как в детстве ты расшатывал языком молочный зуб, который вот-вот выпадет? Мог в течение дня только этим и заниматься: вертеть, крутить и тянуть его в разные стороны. Кончик языка болел от давления, десна кровоточила, но ты продолжал сквозь боль и усталость, продолжал до тех пор, пока основание зуба не превращалось в один кусочек мяса.
В какой-то степени тебе нравилась та ноющая боль во рту. Ты хотел вырвать зуб, крутил его по часовой стрелке пальцами, но делал это медленно, будто растягивая удовольствие.
Жаль, что привычка осталась: ты до сих пор берешься за самые уязвимые вещи, расшатываешь и сводишь их на нет. Ты не заметил, дурачок? Все молочные зубы выпали от усердия, от хобби, которым ты перестал заниматься на неделю, уже забыто, а лучший друг стал обычным приятелем.
Больше нечего вырывать.

Иногда я оглядываюсь назад в школьные коридоры, пропитанные запахом столовой и мини-пиццей.
У меня был школьный дневник с цитатами поэтов и одна из цитат была А. С. Пушкина: "Я памятник себе воздвиг нерукотворный".
И я по-детски, нагло, рядом дописал: "Я тоже".
Но история любит бить по зубам.
Моя классная руководительница, учительница истории, женщина с выражением вечной усталости и ненависти ко всему живому, прочитала мой дневник. И решила сделать из меня урок для всего класса.
Стояла перед партами и разносила меня как последнего мудака. Говорила, что я хам, что я не уважаю историю, что я-какой-то там никто, который смеет ставить себя рядом с великим поэтом, трясла моим дневником как уликой.
У неё была страсть к публичным казням.
Кто-то хихикал.
Кто-то шептал: "Ну да... перегнул".
А я сидел, чувствуя, как внутри что-то тлеет.
Я не извинялся. Не потому что был упрямым или не видел причины.
Я просто написал "я тоже".
Сегодня одна из моих любимых цитат звучит так: "нужно высечь себя из камня"
Та учительница была права и неправа одновременно.
Да, я был никем. Школьником с дурацкой припиской в дневнике. Но она не поняла главного: я не сравнивал себя с Пушкиным. Я не претендовал на его величие.
Она хотела научить меня знать своё место. А научила другому-что место это не даётся, не назначается учителями и не определяется происхождением.
Его высекают из камня, медленно и болезненно.
Я иногда возвращаюсь к тому мальчишке, который молчал под градом унижений, но внутри шептал: "Я тоже. Я тоже. Я тоже".
Спасибо Вам, Людмила Валентиновна.

Я заметил за собой одну странную особенность, такую, что сначала даже хотелось стряхнуть её с плеч: сложные вещи даются мне легко, а лёгкие - тяжело.
Это как жить с перевёрнутой логикой.
Как будто моя внутренняя проводка перепутана.
Мне можно выдать проблему размером с бетонную стену - и я пойду её пробивать.
Я вижу препятствие - и во мне что-то включается, злое и прямое.
И я знаю: я это сделаю.
Сложность сразу показывает свои зубы и это привычная для меня атмосфера.
Но стоит мне столкнуться с чем-то "лёгким" - я начинаю вязнуть, как будто попал в трясину.
Самые простые, обычные вещи превращаются в бюрократию внутри меня.
Позвонить.
Уточнить.
Съездить.
Сказать простые слова простым людям.
И всё - система зависла.
Лёгкое становится тяжёлым, потому что оно не напрягает мышцы, не требует сюжета.
Оно просто…есть.
Сложное мобилизует меня.
Лёгкое - парализует.
Это будто встроенная потребность преодолевать, а не существовать.
Как будто я могу быть машиной только тогда, когда вокруг огонь.
И полностью выключаюсь, когда вокруг тишина.
Может это не баг, я не знаю, может просто моя конфигурация.
Наверное моей нервной системе нужна нагрузка посильнее, чтобы я проснулся, собрался, встал и сделал.

Общество любит фасады.
Тебя оценивают по картинке, по роли, по маске, которую ты носишь, как обязательный дресс-код.
Быть собой - слишком дорого.
Слишком громко для тех, кто привык жить на минимальной громкости, не трогая собственные страхи.
Мир устроен так, что тебе постоянно намекают: "Будь удобным и понятным".
А если ты решаешь просто быть собой - ты сбиваешь им настройку.
Ты раздражаешь.
Ты напоминаешь им о том, что они сами давно живут не в своих телах, а в упаковке, к которой привыкли.
И вот таких много.
Те, что сначала вываливают на тебя какую-то хуйню, прямую, резкую, неуважительную.
А когда видят, что ты не прогнулся, что в тебе есть позвоночник, а не резиновый шнур, они говорят: "Да ладно, я ж прикалывался".
Ты не прикалывался.
Ты проверял границы.
Ты тестировал, насколько далеко можешь зайти. Ты хотел сказать эту херню, но не хотел нести за нее ответственность.
Это их рефлекс самосохранения.
Так кричит человек, который не привык отвечать за собственные слова.
Который боится, что его поймают на моменте истины, когда пал шлагбаум между тем, что он играет, и тем, что он есть.
Они произносят слова без веса - как будто это мусор, который можно смыть водой.
Но мусор тоже оставляет запах.
Прямота для них - это прямая линия, которая слишком похожа на ответственность.
Они прячутся за юмором, потому что боятся, что их слова кто-то воспримет всерьёз.
А если их восприняли - начинают юлить, как дети, пойманные на воровстве мелочи из тумбочки.
"Я ж прикалывался " - это пароль слабости.
Это способ откатить реальность назад, как будто она - черновик.
Я понял, что люди, которые не могут стоять за своими словами, никогда не стоят и за другими.
Они откажутся от тебя так же легко, как отказываются от своей фразы, если она вдруг стала слишком острой.
Я слушаю людей буквально.
Если человек был мудаком в шутку, то он просто мудак. С шуткой в комплекте.
И в этой воронке, где все стараются казаться кем-то, я выбираю быть собой.
Потому что это, как ни странно, стабильнее.