Акватория белоснежных плато.
Безмолвие,
гуляющее по бесконечности с ветром.
Никто тут не был,
и никогда не начиналось время.
Мы, дети глубин, умирали бы медленно,
стоя на горячем снегу
этих длинных равнин.
Это не для нас.
Но.
Взрывая в цилиндрах то, что было раньше живо,
мы встречаемся
и бесцеремонно срываем верхний слой.
Нам хочется препарировать всё,
увидеть, как под поверхностью бурлит,
находя в белых породах
батареи для тепла,
Разрушая чужие тела, дела.
В тебе ещё есть идеи?
В тебе есть амбиции?
Планы?
— Мне нужны они.
— Выкладывай их для меня.
— Это всё?
— Этого мало.
— Мне нужно больше.
— Открой рот.
— Я посмотрю,
может, в тебе есть ещё хоть частица тепла.
— Это не больно...
— ...Нет ли побольше сверла?...
И тут ты думаешь:
«Лучше бы я умерла».
Без анестезии, без знаний,
тебя вскрывают
в поисках истинной тебя.
Или себя.
Но что-то ломается.
Возможно, навсегда.
Будто по твою душу пришёл Вельзевул.
В голове только:
гул...
гул...
гул...
while me.you.value is not NULL
{
try
{
speak()
touch()
scream()
draw()
}
except
{
if access == denied
{
message("they do not care about your woe")
}
}
}
Ты — просто байт,
попавший на стол
в поисках топлива и эмоций.
Безумцев с пилой
не остановит слово.
Ложность. До сих пор не знаю, почему это меня занимает больше, чем что-либо ещё. Попробую разобраться. Для этого предположим, что я веду диалог.
— Доброго времени суток, Эндрю.
— Привет, Марк.
Оппонент появился. Нужно вложить в него идею. Пусть он будет... Например... Хм, сложно придумать что-то, что бы коррелировало с моим жизненным опытом, но как-то противостояло моим идеям. Ну допустим, он будет выступать против сна как явления.
— Слушай, я слышал, ты всё ещё продолжаешь это делать... Зачем? Есть ведь медицинские и научные способы обходиться без сна.
— Ты снова об этом? Спать — это нормально. Сон не требует лечения.
— Но ты послушай! Во сне ты проводишь добрую половину жизни. Зачем тебе прозябать в забвении столь долгое время?
— Эндрю. Я понимаю, что ты изменился и хочешь мне добра, но позволь мне оставить в себе что-то от старого меня.
— Но это же контрпродуктивно для саморазвития. Ты просто превратишься в машину с настроенным таймером.
— И что? Раньше ведь как-то жили люди.
— Марк... Ты неисправим.
Теперь, для того чтобы подтолкнуть Эндрю к нужной мне теме, введём какое-то внешнее обстоятельство. Пусть мы сидим в кафе и до того сделали заказ: молочный улун, раф и два чизкейка с карамелью. И вот этот нехитрый заказ уже доставляет милая девушка с очевиднейше натянутой улыбкой.
— Ваш заказ.
Она ставит на стол два напитка, затем отходит за десертом.
— Эндрю, вот ты задумывался, зачем человеку нужна ложь?
— А кто не задумывался?
— И к чему ты пришёл?
— Я считаю, что ложь мы изобрели как механизм защиты, чтобы уберечь себя от гнева соплеменников в древние времена. А случилось это как раз в момент зарождения творчества. Понятия не имею, в какую эпоху, но когда-то очень давно.
— И так и не разучились...
— Ну а зачем? Помимо вреда, ложь несёт и пользу. К примеру, она неплохо развивает фантазию.
— Ну да, мало сказать что-то, чего на самом деле нет. Нужно, чтобы в это поверили.
— Именно! Тебе нужно понимать контекст. Понимать обстоятельства. Понимать собеседника. Да, соврать может каждый, но убедительно врать — мало кто.
— На этом даже построили целую военную науку. Эх...
— Ой, да не вздыхай ты. Насилие — отдельная тема для разговора, и я бы...
В этот момент официантка принесла наши чизкейки. Девушка, на сей раз не успевшая надеть обходительную улыбку, поставила перед нами тарелки и, погрузившись в свои мысли, степенно удалилась.
— Спасибо... — бросил Эндрю ей в след.
— Итого мы имеем: насилие, переплетающееся с враньём. Ужасно.
— Как есть.
— И почему это так меня беспокоит?
— Да понятия не имею. Расслабился бы да посмотрел в окно. Мы не так уж плохо и живём, знаешь ли.
— А что за окном? Стальные шпили зеркальных городов? А что за ними? Ложь и насилие, такие же, как и раньше.
— Нет, ну не скажи... Как раньше, уже не будет.
— Это ещё почему?
— Да потому что мы изменились.
— И как же мы изменились?
До того обернувшийся посмотреть в окно, я оборачиваюсь к Эндрю, но не нахожу его не придуманного мной лица.
— Мы стали бессмертными, — говорит Генри и отпивает свой чай.
Я просыпаюсь в своей постели с колотящимся сердцем. Ощущения такие, будто и не спал вовсе. Отключаю будильник, который должен был прозвенеть через пару минут, и пытаюсь отдышаться.
— Мы стали бессмертными, — проносится у меня в мыслях.
Хотелось бы. Но до этого ещё несколько недель. А пока нужно заняться приготовлением завтрака и решением тестов. Наступил новый день в городе без зеркал.
.
Чёрные на белых. Маятник анти-движений рассекает красные нити свобод.
Мой друг остался где-то, я ожидаю в телеграмме новости, надеясь что пронесёт.
Моя страна захвачена кем-то, и я знаю, кто ответственность за это несёт.
Законом и силой в гетто стекается, белоснежно белый, но красный от крови народ.
Мне страшно и больно настолько, что терния в душу растёт,
Но вера моя не прослойка, меж правдой и силой господ.
Я сердце своё как Данко не вырву, но мой телефон,
Факелом вспыхнет ярким и пожар с собой принесёт,
В пламени этого действа, из искры зародится звезда
И под давлением мирных протестов, появится их не одна,
Непроглядную мглу рассеяв, разрывая завесу сна,
Пробудится народ "жыве Беларусь!" крикнув,
Прогоняя чёрные ноги с бело-красного полотна.
.
Ты вновь, проснувшись, открываешь дверь своей квартиры,
Спускаешься по лестнице неспешно, аккуратно, до замка,
И открываешь дверь на улицу своей квартиры, спускаешься
К ведущей до замка прямой, проснувшись вновь, и открываешь ты
Привычно на себя дверь выхода из собственной квартиры,
И одновременно толкаешь от себя. Затем, по лестнице скользя,
Выкатываешься на опалённый солнцем спасительный и грациозный пандус,
Съезжаешь вниз, с усилием руками вверх толкнув себя, ты
Поднимаешься на лестницу, к замку, и открываешь дверь своей квартиры,
И вниз от дома до замка. Красиво с ветром шепчутся деревья.
С улыбкой ты встречаешь их, покачивающихся в разные бока,
И тополь, что ты помнишь с детства, приветственно клонится на тебя.
Как только вышла ты из дома, чтобы погреться, посмотреть,
Как он сегодня смущённо отвернулся от тебя,
И ты поехала по пандусу до двери, что ожидала ввода для открытия замка,
На улице играли дети, под тополем, вращающиеся кто куда.
Ты улыбнулась и поехала гулять, как будто ты на велосипеде,
Тихонько улыбаясь про себя о том, что ты стоишь и смотришь —
А играют дети, в своей песочнице, буквально в метрах от тебя.
Когда ты собралась вставать с постели, толкая дверь входную на себя
И выехав, а там... Красивый махаон летит, злачённый в мягком свете,
И манит за собой прекрасным, бархатным крылом тебя.
Спешно скатившись, едешь ты за чудом этим, и тянешь руку, свободную от колеса...
Но не выходит дотянуться до выход преграждающего замка.
Потом ты махаона поймать пыталась в сети, но промах ожидал тебя.
А новый он, внезапно, пролетел мимо плеча...
Ты обернулась: позади, подобная тебе,
В коляске, с радостью за бабочкою мчась,
Стоит и улыбается под кронами друг на друга слоящихся
Деревьев, растущих из одного ствола.
И тянутся ряды людей на инвалидном кресле, как в зеркалах двух отражается свеча.
А в небе никто не улыбнулся, и коляска, скрипнув, развернулась,
Направившись к пустым воротам ржавым в облака.
.
Я слышала какой-то скрип, здесь кто-то ходит!
Ужасен его вид, пусть я ещё не видела лица.
И имя этому... Нет, это просто дереализация.
.
Я в депривации. Поток сознания несёт меня
Вдоль коридора, по стене, что будто бы вода,
И не заметила я, как... Нет, здесь не тишина.
.
Прокрастинация моя, найди, в чём суть моя,
Я скрылась в образах затерянного града,
Что создала... Разрушила... Нет, потеряла
И осознала только... Никогда.
.
Параллакция, я вышла из себя.
.
Стагнация.
.
Стагнация.
.
Стагнация.
.
Молчание и тьма.
.
Я где-то тут, найди меня, моя родная сублимация,
Сокрытая в зеркал подобным осколках собственного я.
.
Стагнация.
.
Деградация.
.
Детерминация:
.
Транзакция сквозь смерть в иную сущность бытия.
.
Но аппроксимация,
.
В цикличности падение по микроуровням себя
.
И девальвация сознаний
.
До уровня единственно оставшегося
.
Звёздное небо усеяно смыслами,
Пророки в нём ищут нити судьбы,
А учёные, орудуя острыми мыслями,
Пером правила пишут от уставшей руки.
.
А есть и другие, мечтатели, с силой
Запускать в чёрный вакуум измученный взор,
Вступать в спор с небесной твердыней,
Чтобы хлад сердца оставить в былом.
.
Таков же и я: смотря в зеркальные глади,
Звёзд вижу отдалённые вглубь огоньки.
Только мудрость моя — на поверку лишь скатерть,
Затмившая яркостью толщу воды.
.
А там, в глубине, за забытой гордыней,
Век изотермы находит свой дом,
И в той тишине я мечтаю о были,
Высотой отрицательной от звёзд отделён.
.
Возвышенно. Ты слышала голос его?
Он вещает так, что, где бы ты ни была, ты будто стоишь на скале,
И он, обращаясь, улыбается, мягко отворяет замок на дверях,
И с нежным скрипом впускает твой дух в себя,
Бархатистые волны голоса обнимают ласково плечи.
Жизнь чувствуется здесь, сейчас.
И средоточие мира отражается в бездонных его глазах,
Морщинки век расступаются речными устьями,
И трещинки проявляются на пересохших его губах.
— Ты не одна, — шепчет он, не открывая рта.
— Бог твой, родная, ты вовсе не одна.
А затем в теплоту превращается и волной проходит,
От начала сердца, по пальцам, до меня.
.
И пойду! Уйду от всех вас!
Вы не ценили?! Тогда вот вам! Мой слог о не пойманном полуубийстве!
Я, такой-то и такой, шёл сегодня мостовой и видел, как никто никого не спас!
А потом, вы не поверите, спустился с неба великолепной красоты топаз —
И прямо в руки мне! А затем голос: "Вот тебе, такой-то, за то, что тебя никто не спас!"
А я смотрю на него и примеряюсь, попаду ли отсюда прохожему им в бровь или глаз?
Но не решаюсь и просто выкидываю божественный такой топаз!
Зачем он мне, если ни я, ни меня — никто не видел даже через свой глаз?
Я же невидим, как я купить смогу себе славы хотя бы раз,
Если в магазине я — ровно что мёртв! А на бумаге — ровно что вместо чернил — газ!
А потом уселся на бордюр и как подумал: "Ай, ладно, напишу и останусь на этот раз!"
.
Голоса мира — полоса ткани, на которой нитями ивы вышита история.
Плетёный клубок из корней и сплетённых грёз, словно шаровой ловец снов,
Ты в нём уже родилась и живёшь, тонкими пальцами нащупывая пути мастера лоз,
И, тернием оплетающий сердца, радости и смерти воз уже мчит от стоянки кладбища
До не спешащих никуда льдин, выемку проделавших под каждый древесный трос,
Обезличивших себя и покинувших свой собственный невроз, оказавшись в общем
Сумасшедшем переплетении случайностей, болезней и угроз
В сильнейший за тысячелетия сезон дождей и гроз,
Потеряв себя в рассаднике кровавых роз
И утонувших социумом под наркоз
Без боли и без слёз.
— Опять разряд!
— Нет, его на лозий воз.
.
Ну здравствуй. Враг, которого нет.
Чужая тень, нависшая над ещё зрячими глазами.
Тьмой, скомкавшейся и, как бумага, помещённой в горло,
Сквозь пищевод, в сосуды, сердце, в кровь и пот
Чернилами, сгущёнными ночной дремотой,
В тень забирая, точно хамелеон,
С одной лишь маскировкой:
Пустоты заброшенного грота.
Или гроба? С тем самым привкусом себя,
Панически к Танатосу взывая,
Боясь, и алча знать, и слышать не слова.
И даже не кого-то, а только стон,
В стагнацию вгоняемого, отошедшего в путь духа,
Прощаться с телом не желавшего за день,
И вместо этого лишь тишиною обрывая,
На полувзмахе к стене огнём прибитую,
Уже не человеческую тень,
А оболочку, не принадлежащую ни аду
И, тем более, ни раю —
Бездне. По чёрным венам разливая
С чернилами размешанную кровь.
Так надо, для признания стараний,
Чтобы судья, или, быть может, бог
Заметил, как, в агонии сгорая,
Душа стремится покинуть светлый небосвод
И устремится вниз, до электронов раздирая
Нейронов импульсы, бродящие в безумии сознанья,
Теряя саму суть себя в своём пути до дна
Той ямы, что уготована для всех, кто, не теряя рая,
Нарушить смог единственный завет:
Не устремляться самовольно в бессознанье,
К забвению пройдя, как на торжественный обед.
И пир начался, в лакуну превращая свет сознанья,
Надуманный и бесполезный знаний свет.
Отсюда выход будет. Скоро.
В кромешной тишине.
Нет.
Но всё же в темноте взываю:
"Приди, о дивный тьмы рассвет.
Мне тошно жить, себя не принимая,
Я боль несу, где людям кажется просвет.
Душой я больше бездну понимаю,
Чем жизнь живу со дня на день.
Приди, возьми последний свет.
Тебя я будто Еву заклинаю,
Два яблока глазных — мой дар тебе,
И, пусть не с древа всепознанья,
Но есть и новое во мне.
Ты только, мир мой забирая,
Оставь записку на окне".
И тишина пришла,
Взглянула на мои старанья,
Тьмы напустив, вернулась к пустоте.
А я остался, своё дыханье ощущая,
Не выиграв и не проиграв
Врагу, которого и нет.
