моя прапрабабка сгорела заживо
когда прыгала через костёр на ивана купала
жар с тех пор наполняет
меня изнутри
серафимским весельем

радуйся, жизнь
смерть,
где твоё жало

радуйся, свет
то солнце ты,
то луна

Кофейни и бары - это те места, где стоит меня искать. Наверно, потому что здесь рассказываются истории. Всегда хотела исповедоваться бармену, хотя для этого стоило бы сочинить грехи. Баристы, кстати, в кофейне около моего дома уже узнают меня, вроде бы даже рады видеть.
Встречать вечер где-нибудь центре, смотреть, как улицы наполняются тенью и так наступает ночь, ты шатаешься по городу-бездельник, спасающий мир своими мечтами. Ну что, встретимся, как обычно, в 8 в нашем любимом баре? Кажется, у меня есть, что рассказать.

Мраморный карьер отливает белизной обветренных костей. Что мы сделали с твоим телом?
Мне непроизвольно хочется отвести взгляд от обнаженных пород.
Аккуратно, как бы не спугнуть предчувствие.
Земля, трепетная, дышащая, здесь рождается глубины течений.
Бурые воды хищно плещутся у моих ног. По легенде, жестокость не помнит начала и не знает конца.
О, земля.
Видеть раны твои - увлажняется взгляд, милосердие, которому я так долго училась, просится с кончиков пальцев.
Тебя утешить.
Да, всему живому нужно утешение.
Это как жест, тянущий за собой бессмертие.
Пена древнего водопада поёт шёпотом громче голоса и слов несказанных.
Я молчу, ибо почитаю тебя, земля.
Нас обеих наполнит радостью лето сейчас.
Слышишь, торжествуй со мной, нежная.
Как легки шаги, как легки.

Что вы знаете о фланёрстве? Когда я рассказала об этом явлении моей подруге, она сказала, что это как сториз без сториз, будто режиссирование своей прогулки как судьбы в городском пространстве. Моя бродячая душа всегда к такому тяготела, еще в ранней юности, пока сверстники влюблялись и готовились к поступлению в вуз, у меня была только одна страсть – фланировать.
Бодлер, Беньямин и Достоевский со мной, спасибо вам, а Бальзак, например, назовет фланёрство «гастрономией для глаз». Ван Гог писал в своих письмах о поисках сюжета, как мне понятно и близко это, просто невероятно.
Я безцельник, королева небылиц и летописец городских сумасшедших. Я гуляю по улицам, бульварам и паркам просто так, повышая тем самым непредсказуемую ценность настоящего момента. Это мощнейшая философско-креативная практика, совершенно необходимая каждому ценителю городской стихии, так мне кажется.
Выйди «в улицу» - без маршрута, без друга, выйди сейчас и счастливый. Придумай рассказ всем чуть приоткрытым окнам – рифмуй запахи, звуки и цвета в персонажей и закручивай сюжет, как та женщина закручивает соленья на зиму, забудь сойти на следующей, сойди на этой, никогда не возвращайся домой одним и тем же путём, сядь и смотри, как куда-то спешат прохожие и представь, как это продолжится, когда тебя уже не будет. Нестрашно. Дыши и слушай, остальное – настанет и случится красотой.
Ну, я пойду.
А ты? Ты со мной?

Это пылает мой венецианский букет позавчерашней осени. Он не увянет, ведь он уже мёртв. Стоит и наблюдает за собственной смертью. Как и Венеция - днём настолько цветущий город, что ночью приходит потустороннее отчаяние. Это не плата, не откуп, а гармония и красота.

Я это видела и чувствовала, поэтому понятней ничего не знаю. Об этом, наверно, и все стихи. Мои и не только.

Поэтому давайте же праздновать случайность как высший смысл. Завтра настанет морозно-чистый лист, который мы сочтём отпущением всех грехов, придуманных или настоящих, как сам выберешь.

Это завтра было вчера.
Это завтра не настало никогда.
Это завтра будет сейчас.
Это завтра есть всегда.

Изоляция случилась с нами как гром среди ясного неба. Но я была как будто бы готова к такому переходу. И чем дальше я погружалась в новое состояние вещей и смыслов в период карантина, тем больше очаровывалась всем этим. Как будто я собиралась по привычке выйти в город и куда-то бежать сломя голову, но встретившись взглядом со своим отражением в зеркале в прихожей, так и осталась стоять, завороженно рассматривая себя, любуясь или узнавая. Так гром среди ясного неба обернулся французским coup de foudre – влюбленностью, как и всегда смешанным со странным ощущением: а как я раньше этого не замечала?

Писательство – дело одинокое, сколько бы читателей ни разделяло твою страсть к выдуманным мирам. Чем-то это похоже на старость, где естественная близость к черте, за которой начинается неведомое людям, отдаляет тебя даже от своих же потомков; словно от лёгких ветвей, что играют с ветром судьбы, ты начинаешь спускаться, приближаться к корням и земле, полной тайн и силы перерождения. Это неотвратимо, и твой путь лежит только сквозь. Конечно, так было всегда, ты проходил, проживал этапы своей жизни интуитивно, погружался и отпускал, когда приходило время, вся разница только в том, что теперь ты знаешь это наверняка, это стало тобой. Можно сказать, что ты знаешь всё.

Как и Бог, неужели и Он когда-то ошибался, сожалел, боялся не справится? «Нет, всё так и было задумано», - открывается истина, опять настаёт красота. И в своей писательской вселенной ты и есть бог, поэтому нам так свойственна тоска от этого чувства божественного всезнайства.

Писатель как будто бы всегда в изоляции. Кто-то сокрыт в густых джунглях вопросов без ответа, кто-то пребывает в мечтательно-задумчивом полёте, а кто-то ушёл глубоко в рефлексию и неизвестно, когда вернётся. Когда ты пишешь текст, это отшельничество неотвратимо. Но фокус в том, что видимые ограничения, на самом деле являются координатами свободы. Ничто не может тебя ограничить, кроме собственного выбора.

Поэт делает свой выбор не словом, а сердцем. И радость от этого сияет ярче тоски, подобно солнцу после сумеречной грозы.

Мне снился Дмитрий Воденников, мы с группой друзей-поэтов идём летом все вместе по какому-то провинциальному городу, как будто европейскому, но с русской грязью.
Воденников достаёт кнопочный телефон, старенькую Нокиа, и говорит: "Хотите, я почитаю свои новые стихи вам?" (ищет что-то в телефоне, пока мы переходим реку по мосту)
И тут он с размаха выбрасывает телефон в грязную воду.
И говорит: "Вот что такое настоящая поэзия."
В следующий момент он уже залезает в эту речку, которая у берегов поросла осокой, и сквозь тину идёт искать телефон на дне. На нем белая рубашка и длинное трикотажное легкое чёрное пальто, тянущееся мокрым хвостом по мутной воде.
Я стою на берегу, смотрю на кусты, растущие вдоль русла. На ветках нет листьев, но есть огромные чёрные ягоды.
«Волчьи, наверняка», - думаю я и хочу взять себе пару веток.
Не для того, чтобы съесть опасные плоды, а чтобы просто украсить ими комнату.

Однажды я поставила фильм, который не представлял из себя ничего, кроме ритма. На самом деле, ритм - это всё, что меня интересует. Он расскажет меня лучше, чем я, это он сочиняет мои сны.

Недавно приснился человек с очень слабым сердцем. Я видела его тело насквозь, и сердце его было похоже на распадающийся уставший бутон.
Ничего нет более понятного мне этого трепета на грани слёз.

В утренней нежности мира я иду со счастливой улыбкой по заплёванной грязной площади у вокзала, потому что снова и снова отправляюсь в путешествие, где все остановки пройдут.

Держись крепче, отпускай легко.
Эти слова как мантра. Мудрые учителя научили вдыхать любовь, выдыхать благодарность миру. Так и делаю.

Стихи - мои полароиды вечности за секунду перед тем, как накрывает волной необратимой красоты.
Запомни себя, моя девочка, чтобы однажды вернуться домой.
Чтобы всегда возвращаться домой.

Девочки опаздывают на Апокалипсис. Что за страсть прихорашиваться в последний момент? Что поделаешь, красивых все ещё любят больше, чем умных. ‘Муза, помоги повязать мне ленточку, ну, пожалуйста ’. Да, должно быть, я здесь как раз для этого.

Последний раз наблюдала такое на автовокзале Галлени в Париже, когда после ночного автобуса в 4 утра, сонные девушки спешили занять лучшее место перед зеркалом в заплёванном женском туалете, чтобы подготовиться ко встрече с городом как следует.

Красота момента и хрупкость этих сценок так волнительны, так свежи. ‘Мы готовы?’ - спрашиваю я, обвивая своё запястье красным шелком.

Скоро будем на месте. И тогда, мой Ангел, сыграй для нас иерихонский джаз, только помедленней, прошу. Я хочу ещё немного побыть очарованной этим концом света.